| 1865 |
[May. 22nd, 2007|03:32 am] |
Додумались в Петербурге обустроить животными гласис Петропавловской крепости. Поместили во дворах на потеху публике козлов, баранов, птиц, Бог знает что еще. Не будь ваш скромный автор инкогнито в столице, незамедлительно бы выступил супротив, потому это как есть невозможно: возымейте только мысль, насколько тяжек сей посмешный обзор для стен града Петрова.
Впрочем, пусть об зоосадах думают немецкие рассудки, а я в сем грешном мире уж давно на невозможности его не смещаю внимания. Мелочность данных перспектив не совсем уместна в лице члена общего исскуства и ревностного слуги языка, каковым хотелось бы мне являться. Дозвольте же выразить полную подписуемость под оным, чтобы не было повадно дьявольским мелочам обороть нас в стезях наших!
А к полудню ныне заглянул я на рынок, купить костюм к предстоящему путешествию. Приглядел себе хороший кафтан, сибирка, разрезной сзади, синего сукна. Подошел к суконщику: извольте, любезный, продать. Суконщик оказался нагл и совершенно не по нашему жаден: уперся в 25 целковых, как в мать, не уступал ни полтины, уж сколько я с ним судился-рядился, два раза в чайную бегал передохнуть на Большой Садовой - ни в какую, шельма, не согласился. Времени потратил на него не то чтобы много - только до вечера, но до чего обидно, как измельчал в эти годы наш человек! Ведь такому теперь и козлов с баранами посреди крепости и птиц заморских, а ведь попроси его сбросить хоть алтын с дорогого костюма - никогда, несчастный, не согласится, никогда добровольно грех с души не возьмет.
Нет, что ни говорил бы читатель, автор покорнейше благодарит обращать внимание на такие мирские тщетности и суету. |
|
|
| 1864 |
[Nov. 17th, 2006|05:20 am] |
Шпиль Петропавловки весьма тайно блещет в северном ампире невских рукавов. Уж уносится во тьму сердце путника, уж сечет работную и чиновничью спину денная начальная плеть, а он все княжит посередь наших грез, покуда почивает голова.
Сколько сверх тебе выситься, о дивный тракт духовной пищи остывающей в снегах империи? Кого еще зачепишь ты горними перекладинами, кого подвесишь под крылами своего золоченого стража?
Вон болтаются за шкирку подмастерья и наследники, солдаты и их Высочества, купцы и транжиры! Приковал, уровнил одной печатью, просеял на голову свет, и застыл во тьме Отечества. |
|
|
| 2043 |
[Nov. 7th, 2006|01:25 pm] |
Утром, выпив чаю и оглядев комнаты, я нашелся несколько взволнованным. Странное ощущение будущности вошло в меня несоизмеримым числом. Как домашняя хозяйка со своим хитроумным набором, вопросы и заботы подлезли ко мне крючочками и ниточками, взяв меня в свой подельный оборот. Как живем мы в имениях наших? Чем владеет внешняя сфера с Русью на данный момент? Тысячи вопросов, многие тысячи разумений и домыслов свойственны уму человеческому, а в особенности философскому и даже в некоей степени кириллическому.
Но мы отвлеклись, читатель! Дымная середина двадцать первого голого века ничуть не изменила домашние нравы и идиллические воззрения граждан простых уездов и дальних пределов нашего Отечества. Посему, выпив морсу с хересом на столетие Курской победы, я вышел от всевозможного телевизора на прошпект, и прикрывшись зонтом, прошелся по Переволоцкому району бывшей одноименной станицы, заблаговременно чураясь продажных женщин. Но не от сочтения их мерзкими, нет! Только исключительно из желания не травмировать дам нравоучениями, то есть - из сочувствия и любви.
Все несколько запущенно и неопределенно в современном мире, плохо с ценами, не метут, совершенно забросили язык и переворовались. Некоторые сограждане чувствуют себя определенно неплохо, особливо торговцы и владельцы, но нашему брату теперь совершенно нечего делать. Несколько раз я имел желание вспомнить юношеские умения, и перебраться с писательства на замешивание щекатурки, но экстрический заряд призвания толкает меня на прежние образы питания.
А ведь зря я сейчас вышел на прошпект. Все таки 200 лет назад было много не худо. Отправлюсь я, помолясь, обратно. |
|
|
| 1863 |
[Oct. 19th, 2006|10:24 am] |
Памятным вечером весьма опостылевшего всем девятнадцатого невозможного века в Удоеве встретился мне Пушкин, весь хранцузски ароматный и намерения благолепного. Александр Сергеевич шел в номера.
Ах, этот добрый мой противоречащий товарищ, сколько сил и терпения мной было потрачено на засевание в нем внутреннего успокоения, какового не было у меня никогда! Но что я видел в нем натурально? Все то же искреннее метание и неразумение, младенчески открытые глаза и сердечное "агу", а уж какие у него были стихи! Впрочем, я их очень сомнительно всегда понимал.
В тот день он был поразительно счастлив и заметно прибран шампанским.
- Коля! Коля! - знатно кричал он и размахивал неким листком, - взгляни!
Я посмотрел в листок, в котором было решительно не по-русски написано.
- Что возымело на тебя столькое значение, Сашенька? Раскрой же мне свою радость, ради Бога!
Пушкин метал брови и шлюпал носом, немного хрипел, видно было, что он изрядно уже прокричался и провеселился с утра.
- Я получил этот листок от твоего товарища Авдея Котова, он сейчас в Новом Свете! Листок слегка был заплутан в письменных учреждениях Европы и шел три месяца, я понимаю, почему он прислал его именно мне, ведь я же имею арапские корни, и готовно теперь имею выразить свое понимание жертв дедов, и что все не зря, и что царь теперь тоже должен! И я пойду до конца!
- Да что случилось? - вскричал я в совершенном психическом изнеможении от ожидания.
Саша торжественно и светопроникновенно посмотрел на меня, взяв за обе руки. Мне было смутительно, ведь он был страстный женолюб, и я почуял никогда не понятную мне чувственную дрожь, из чего извлек, что дамы города Удоева врядли устоят напору моего мучительного друга.
- В листке аглицки писано, что первого же дня сего года произошло освобождение негров в Америке! - торжественно произнес Пушкин.
Мы заплакали. |
|
|
| 1862 |
[Oct. 11th, 2006|10:50 am] |
Туманнейшим обычным утром я имел осторожность выйти под зонтом к своему соседу Авдею Сысоевичу Котову. Авдей Сысоевич после крепостной реформы уже целый год изволил чувствовать себя не очень - целыми днями крутил носом и думал где чего еще произойдет. С некоторым сожалением распустив крестьян, он испытывал томление рук и включение властной машины в своем полном сил и немецкого ума теле.
В тот момент, направленно стоя у главного входа в свое поместье, несколько даже в поле, Авдей Сысоевич, укрывшись плащом, месил октябрьскими сапогами извечную грязь на подъездном пути и притоптывал выползающих червей и пыявок. Думы в его голове тянулись далеко за пашню, но очень даже может быть что не доходили до губернского центра.
- А, Николай Васильевич! Рад, рад, - громко мой сосед. - Вот, видите, какую возможность занятий приходиться пользовать!
- Здравствуйте, господин Котов! - сказал я, обтекая сбоку зонтом, - Какие мысли вынашиваете вы в этой окраине владений ваших?
- Мысли житейские, Николай Васильевич! - Котов выкопал носком преизрядный ком мокрой земли и ловко притоптал пару мокриц. - Грязь земли отнють не грязь, если несколько присмотреться, а цельное скопище и дом для всякой мелкой твари! Вот они смотрят на меня из-под ног, и наверняка думают про меня пустое, и правильно думают! Не занимаюсь ли я столь мелким, что и понять они не могут? Невесело, Николай Васильевич, как есть невесело!
Я не имел разумения, что и сказать ему.
- Меня тоже раньше постигали такие мысли, Авдей Сысоевич, еще в гимназии. Но потом, имейте в виду, что служение Отечеству, высшая миссия и служение, это...
- Да бросьте вы! - Прервал он меня и взглянул тем пустым и столько же молящим взглядом, которым может взглянуть уставший от себя русский. - Я... жизни хочу! Жизни! Поймите и оставьте меня!
Выкрикнув последнее, он заставил меня выехать в дальнейший нескончаемый мой путь, ибо этим хлюпающим бегом прочь он передал мне на мгновение жалкое отчаяние свое, и я не мог более сидеть на месте ни минуты. В последствии я слышал, что он командовал полком в гражданской войне той недостижимой и ненадобной земли, которые иные существователи тщетно называют Новым Светом. |
|
|
| (no subject) |
[Oct. 6th, 2006|04:22 pm] |
Пренепременно надо было тогда, в 1861 году, зайти в трактир на Рождественской, чтобы проверить суть письма от - здесь мне даже страшно сказать - неизвестной барышни. Запах от письма был определенно благородного происхождения, и им быстро занялся мой осенний сертук, когда я имел острожность положить то письмо в боковой карман, каковыми часто украшают свои работные одежды торопливые апраксинские торговцы, для удобства расположения вырученных денег.
А нашел я то письмо в спальных комнатах на Казанской, то есть нашел мой человек, и принес его поутру.
- Дама одна просила барину передать, половой сказывал.
- Что за барышня, молодая ль?
- Точно, молодка совсем. Немножко даже нервическая. Да вы у полового спросите!
Конечно, я не преминул страстью раскусить сию загадку и послал за половым, да только тот оказался таким непроглядной темени чертом, что мычал много несусветного и ничего толком не выразил. А в письме ровно ничего не было, кроме инициалов: "для Н.В." Я пребываю в уверенности, что письмо было для меня.
Причем здесь трактир на Рождественской? А вот причем - в трактире на Рождественской очень приятственно раздумывается, и там безусловно я надумал бы, но вечером того же дня приспичило мне спешно выехать из Петербурга, по причине чего теперь неудовлетворенное мое любопытство и неразрешимость самого случая. |
|
|
| (no subject) |
[Oct. 5th, 2006|04:04 pm] |
В 1860 году, когда я присутствовал на крестьянских гуляниях в Хлопово, внук Хлопова Антон Кузьмич узнал меня по моим сапогам, по примеру которых я обул приказчика Голода в неопубликованной части моей поэмы. Да, я не менял сапоги давно, это были добротные новороссийские сапоги, дубленая кожа, драный снур и эбеновый каблук с овечьей набойкой, да мне просто стыдно пришлось бы менять, ведь они достались при таких обстоятельствах, о которых стоит затем написать весьма раздельно!
В чем-то этот пытливый Антон Кузьмич неким странным тонким образом узнал меня по потертости левого сапожного носка, о которой я писал относительно приказчика Голода, имя которого я хотел в последствии нарочно изменить.
Это натолкнуло меня на мысли.
Престранный человек этот Антон Кузьмич, престранный! Неплохой чтец, владетель библиотеки и трех дутых саквояжей, в общем - наш, русский человек, создающий на первый взгляд немало благообразное помыслие. Но откуда он мог разуметь при всей невозможности такого разумения? Позвольте, не я ли сущно изъял ненаписанное из своих бумажных стоп на предмет уничтожения?
Так откуда Антон Кузьмич мог?
Разве что здесь появляется совсем неожиданное и даже дикое объяснение, которое, впрочем, саморождено нашими отечественными переживаниями. После этого объяснения, возможно, любой сплюнет и горько утрется в разочаровании драповым рукавом, но возможно и поверит! Даже скорее всего поверит!
А вот какое это объяснение: все наши книжные литературные характеры, ежели они живые, существуют еще до написания, и не по сапогам меня узнал Антон Кузьмич Хлопов, нет, не по сапогам! А узнал он меня по самому приказчику Голоду, который мелькнул перед ним в детстве на отцовском дворе, предвкушая свое книжное и бумажное явление, ибо он был жив! Сколько же непостижимого и Божьего может еще хранится в наших душевных сундуках и вокруг всей земли людской! |
|
|
| (no subject) |
[Sep. 29th, 2006|04:14 pm] |
Бывает такое, что порой мне становится страшно, я закрываю книги и тетради, отхожу от письменного стола к окну и спрашиваю:
"Как же мне обрести себя в этом неводе, о Русь-матушка? Что делать в пространстве без корней, мистики и помыслов?" Но поскольку я уже здесь, и выхода не предвидится, необходимо собраться с силами и преисполниться терпеливостью и повышенной тактичностью к окружающему миру, иначе он выдернет меня как извивающуюся козявку из родной почвы, которой является хотя бы память моя и душа, запечатленная в современной реальности пока что только здесь.
Пришла пора раскрыть свое прошлое и рассказать о том, что я повидал, когда обо мне уже ничего нового не слышали, и только информация о моем жизненном уходе была запечатлена в городской регистрации изменений населения в нашем многострадальном, как и все мы, Отечестве. Но сначала мне надо припомнить все в точности и сурьезности, в разрезе раскраски белых пятен моей последующей биографии. В путь, читатель! И не жди меня!
Чу! Вот все и пропали. |
|
|
| (no subject) |
[Sep. 22nd, 2006|12:22 pm] |
В нежинской гимназии не было дам. Это сказалось на моем поведении среди людей. Я заинтересовался литературой, культурологией, богопознанием, узнал, как делать мелкие хозяйстванные дела: гладить, стирать, распаковывать посылки, выносить мусор, писать на столе (не подумайте плохого) и начал сильно недопонимать Запад.
Все это не имело никакого отношения к отсутствию в гимназии дам, тем более, что истинному творцу непригляден грех, в отличии, скажем, от моих друзей по гимназии или Пушкина.
Первый раз я выпил водки в восьмом классе и попытался поцеловаться с девочкой Прасковьей, помогавшей тетушке по кухне. Ничего не вышло. Так зародилась мысль о написании писем матери, которые вошли в собрание моих сочинений. Не подумайте плохого. |
|
|
| (no subject) |
[Sep. 7th, 2006|04:04 pm] |
В связи со всей практической нематериальностью часто меня одолевают сомнения и тоска. До чего же нынче пошла не та мода! Все фестончики, да баретки, да еще, знаете, некоторые наберутся особого германского форсу и сертуках дорогих ходят. Простой обыватель норовит из глубинки русской уехать в глубинку заграничную, да чтоб пыль столбом, да чтоб обязательно пулярка в трактире, да настоечка в графине! И будут тому обывателю каждое утро подавать особую рюмочку с полезной микстурой и платочком его утирать.
Такова его мечта. А классический писатель вынужден сидеть в черт те каком виде в темном журнальчике без окон и строчить свою вечную грузовую волыну. В путь, читатель, в путь, все равно ехать отсюда нам уже некуда! |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
nikolai_gogol's journal